Возле старого лагеря Мокеева

Новопашин В.Н.

Я часто помогал моему другу по работе. Это было интересно - работать с ним в тандеме. Кроме того, выполнял свои прямые обязанности по эксплуатации и настройке электроразведочной аппаратуры. Как-то раз в ноябре месяце мы с полевым отрядом собрались ехать на автомобиле ЗИЛ-131 в тайгу для проведения электроразведочной съемки на участок, который находился в десяти километрах от города в южном направлении. Предстояло с утра выехать на участок работ, снять несколько точек и к вечеру вернуться обратно. Задание рядовое, обычное. Отряд состоял из водителя, четырех рабочих и меня - оператора. Перед самым выездом подошел мой друг и спросил, куда едем, а потом попросил разрешения присоединиться к нам. Свободного времени у друга предостаточно (полеты закончились), место в кабине машины нашлось, продукты питания и термос с чаем у него при себе. На обед он не ездил, база находилась далеко от города. На нас была теплая одежда. На ногах собачьи унты и меховые длинные летные куртки. Стоял антициклон, мороз усиливался. Мы выехали с началом позднего рассвета. Без происшествий отработали до вечера. Только все время внушал тревогу усиливавшийся мороз. Но мотор работал, как часы, в салоне топилась дровяная железная печка, - совершенно необходимый предмет при работе в зимнее время. Днем, пока я оперировал на замерах с громоздкой по тем временам аппаратурой, мой друг заскучал. Я предложил ему посмотреть, и, по возможности, починить одну небольшую радиостанцию из тех двух, что были у нас для связи на крайний случай. Мой друг охотно согласился. Разобрал рацию, нашел неисправность, вместо пайки скрутил переломленные провода, и изделие ожило. Время работы закончилось, короткий зимний день тоже, и мы поехали домой. Каким же долгим оказался этот путь...

Водитель Володя еще не имел достаточного опыта работы в полевых условиях. Мороз стоял нешуточный, смотровое стекло затянуло изморозью. Дорога через лес скверная. Решили сократить маршрут движения, увидев ровную поляну. Это была ловушка. Мы поехали, как оказалось, по непромерзшему озеру. В непроглядной тьме и заледенелом стекле, при свете фар мы не разглядели опасности. Машина вдруг осела на левую сторону, два задних левых колеса провалились под лед. Выступившая вода мгновенно приморозила их. Все, капкан захлопнулся. Помощи ждать неоткуда. Сеанс связи начнется в восемь часов утра. Сейчас выходить в эфир нет смысла. Машина с креном стояла на краю озера, до леса около сотни метров и за дровами в такой мороз по снегу в темноте ходить небезопасно. Из хороших моментов оставалось только то, что бензина должно было хватить до середины следующего дня. Продуктов достаточно.

Водитель на ночлег остался в кабине, мы вшестером расположились вокруг печки в салоне. Уснуть совершенно невозможно в накрененной машине, да и от печки далеко не отойдешь, холодно. Выручала теплая одежда. Мороз, как выяснилось потом, стоял далеко за минус пятьдесят градусов, это в ноябре-то месяце, к тому же тянул небольшой ветерок. На открытом пространстве это особенно досаждало. О том, чтобы идти пешком до города, не могло быть и речи. Мы с другом стали думать, как утром выйти на связь по радио. Для этого надо точно знать место, где мы находимся, дойти до леса и забросить антенну на дерево, сохранить в тепле аккумуляторы питания рации и саму радиостанцию, передать информацию по связи возможно более коротким сообщением. Все это было непростой задачей, так как выскочить на мороз даже на пять минут на этот ветерок чревато. К счастью, я узнал то место, где мы находимся. Поблизости располагался заброшенный летний лагерь отряда наземной магниторазведки.

Сделаю отступление. Начальником этого геофизического отряда был Владимир Степанович Мокеев, впоследствии один из первооткрывателей богатейшего месторождения, кимберлитовой трубки «Интернациональная». Мы летом неоднократно заезжали на вездеходе к нему в лагерь «попить чайку», и передохнуть. Всегда были рады встрече. Владимир Степанович, хоть и «ползал по земле», как говорил он в шутку, имел «авиационную» душу. Служил он когда-то в армии бортовым стрелком, имел солидный налет часов на стратегическом бомбардировщике Ту-4. Однажды рассказал такую историю из летной жизни. Самолет Ту-4 являлся копией американского самолета В-29, с небольшой разницей, о чем пойдет речь дальше. Бомбардировщик имел два герметичных отсека, носовой и кормовой. Между собой отсеки соединялись длинной шахтой в виде трубы, по которой в громоздком летном обмундировании можно с трудом перебираться из отсека в отсек. Из-за того, что в самолете не было туалета (в чем состояло отличие нашего самолета от американского аналога), а летать приходилось по многу часов, экипажу приходилось пользоваться армейским термосом. В том полете термос случайно оказался один на два отсека. И емкость перетаскивали туда-сюда из носовой кабины в хвост. Когда Владимир Степанович ползком собрался пробраться из носовой части в хвостовую по трубе, и уже забрался в нее, он по неловкости разлил содержимое импровизированного туалета. Но это было еще полбеды. В это время кто-то открыл герметичный люк в хвостовой части самолета. Из-за перепада давления незадачливый стрелок превратился в снаряд в стволе пушки. Его разогнало по шахте, и он с брызгами влетел в хвостовой отсек. Командир почему-то дал ему потом за это десять суток ареста.

Еще у него в отряде случилось забавное происшествие. Устроилась на летнюю практику к ним студентка 4-го курса. Девушка очень миловидная, с внушительными формами и по виду совсем не хрупкая. Ей предстояло на вездеходе ехать на участок работ. Отправились вдвоем с водителем вездехода, парнем не слабого десятка. Отъехав от лагеря на приличное расстояние, вездеход «разулся», причем очень коварно, гусеница слетела с ведущей «звездочки» зубчатого колеса и натянулась. Выбить палец, соединяющий звенья гусеницы, - траки, затем поставить тяжелую стальную ленту на направляющие зубья и соединить ее в одно целое, - для этого требовалось хотя бы двое крепких мужчин. Ведь работать надо кувалдой и применять приемы натяжения и сочленения с отработанной сноровкой. Очень непростое это дело для одного человека. Вездеходчик, глядя на злополучную гусеницу, почесал в затылке, пнул ее сапогом и пошел за помощью в лагерь. Каково же было удивление, когда подошедшие увидели, что вездеход «переобут», а девушка спокойно загорает на крыше салона...

Так вот, утром надо было выйти на связь по радио во что бы то ни стало. Мы с другом продумали, казалось бы, все. Наступало время сеанса связи. Взяв все необходимое, пошли к лесу. Добрались до ближайшего высокого дерева, забросили антенну, подключились. «„Бор“ одиннадцать, я „Бор“ седьмой, прошу на связь», - передал я. «„Бор“ седьмой, слышу вас...» - узнали мы голос главного геофизика партии. Начав снова говорить в микрофон, я обомлел, - из корпуса пошел дым, рация успела замерзнуть, реле на передачу «залипло», это означало, что выходной каскад передатчика сгорел. Все, приехали... Оставалась еще одна запасная рация, та, которую так кстати отремонтировал мой друг, но надежды на нее было мало. Он мигом сбегал до машины и принес радиостанцию. Мы быстро подключили ее и я успел передать коротенькое: «Находимся возле старого лагеря Мокеева!..». И все, легкий дымок из корпуса означал только одно, что это «конец связи». Мы бросились к машине, так как основательно успели замерзнуть. Передав такое короткое сообщение, я точно знал, что нас найдут, - с главным геофизиком нашей партии Михаилом Алексеевичем мы и заезжали в этот лагерь летом.

«Конец был прост, пришел тягач, и там был трос, и там был врач...», - примерно так, как в песне В.С. Высоцкого закончилось наше приключение.

Вездеходу не везде ход

Новопашин В.Н.

Произошла поломка вездехода. Как всегда, эта ненадежная техника вышла из строя в самый неподходящий момент, в отдаленном месте от полевого лагеря, на краю участка, далеко от города. И, по известному «закону подлости», «полетела» та единственная деталь, которой с собой в запасе не было. Разлетелся диск сцепления, причем, оторвавшийся сегмент пресловутого диска пробил защитный кожух корзины блока сцепления, стальное днище лодки вездехода и ушел далеко в замшелый грунт. В днище образовалась узкая щель, которая, как потом выяснилось, чуть не привела к печальному концу. Из хорошего было то, что все случилось на последней точке съемки. Участок мы отработали, месячный план выполнили, можно перебираться в следующий район работ, но это досадное происшествие задержало нас. Отряд состоял из пяти человек. День склонялся к вечеру. Так как утро вечера мудренее, решено было переночевать под открытым небом, благо погода стояла ясная и теплая. Каждый из нас для себя соорудил из жердей настил на высоте примерно двадцати сантиметров от земли, - вся она была покрыта влажным мхом. По углам настила вбили вертикально по четыре метровых жерди, на которые повесили марлевые полога от гнуса. Спальные мешки мы предусмотрительно взяли на всякий случай, хотя собирались вернуться на вездеходе в лагерь, до которого было около десяти километров. В спальниках и устроились на ночлег с относительным комфортом.

Интересно заметить, что за всю свою жизнь, работая в поле, я научился по-настоящему ценить домашний уют. Всякий раз, ложась спать в теплой квартире на широкой кровати, я ощущаю чувство необыкновенной радости, что ниоткуда не капает, не поддувает снегом через щели балка или палатки, что белье на тебе чистое и ноги сухие. Что не изматывают душу палящее северное солнце и болотные сапоги, которые нельзя снять из-за чавкающей сырости вокруг. И не донимает гнус, от которого спасеньем может быть только терпенье. Как мало нужно человеку для полного счастья, если он когда-то годами, зимой и летом, испытывал трудности и лишения таежной кочевой жизни...

Наутро мы вдвоем с начальником отряда пошли пешком в лагерь. Там находилась рация, по которой можно связаться с базой партии, сообщить о поломке и попросить помощи. Остальные три человека остались возле вездехода. Мы вышли утром. Долго брели по болотистым марям. Найдя, наконец, лагерь, успели к вечернему сеансу радиосвязи. Все закончилось хорошо. Назавтра подоспела помощь, вездеход отремонтировали, и весь отряд выехал в город, чтобы немного отдохнуть и, затем, ехать на другой участок.

Это все предыстория того приключения, что случилось позже. Мой друг в разгар полетного сезона оказался «не у дел». Самолет, на котором производилась съемка, ушел «на форму» - на плановую проверку геометрии самолета и регламентные работы. Таким образом, у моего друга оказались свободными несколько дней. А наш базовый лагерь, откуда нам надо было отрабатывать участок, стоял на живописном берегу озера Кэлтыкээн. В этом озере водилось много рыбы, крупный гольян и окунь. Я пригласил друга скоротать свободные дни на озере, и не без корысти для себя. Знал, что он хороший рыбак и отменно готовит копченую рыбу. Мой друг с радостью согласился поехать с нами.

На новый участок отправились на двух вездеходах. Один новый, для транспортировки людей и груза, другой съемочный, с аппаратурой и аккумуляторами, тот самый, у которого была поломка, с пробитым снизу корпусом-лодкой. Так получилось, что водителя на этот старый вездеход не оказалось, он уехал на свадьбу, и сесть за рычаги этого «доходяги» пришлось мне. Я согласился, навыки вождения у меня были. Тревожило только то, что у этого трактора не работало почти все. Ездил он только вперед, при движении назад из-за перекошенного бортового редуктора у него слетала правая гусеница и вездеход «разувался». К тому же, лодка пробита обломком диска сцепления, возможность долго держаться на плаву вызывала сомнение. Не работал и ограничитель оборотов мотора, поэтому, чтобы не «запороть» двигатель, «газовать» сильно не следовало. Еще долго можно перечислять все беды этой техники, но времени на ремонт не оставалось, коней на переправе не меняют, и мы двинулись в путь. Мой друг сидел со мной в кабине с правой стороны. Время от времени мы начинали двигаться медленно, чтобы на малом ходу, высовываясь из кабины по пояс, забивать молотками вылезающие пальцы гусениц. Меня могут упрекнуть знающие люди, что де за техникой надо следить, потом выезжать на работу в тайгу, но все это происходило в восьмидесятые годы. Любая запасная часть доставалась с превеликим трудом, а стопорных колец для пальцев гусениц, к примеру, не было вообще. На пальцах наваривались набалдашники, но при этом в случае ремонта нельзя было разъединить гусеницу, - не стопроцентным средством это было. Одним словом, выкручивались, как могли. Давил план и приходилось «по одежке протягивать ножки».

Итак, медленно, но верно мы двигались к нашей цели. Второй, новый вездеход, двигался позади. За рычагами сидел очень опытный водитель - вездеходчик Володя. Преодолели коварное вязкое место в районе реки Маччоба. Дальше шла относительно хорошая дорога, стало веселее, да и после Маччобы все показалось нам нипочем. Поехали быстрее. Подъезжая к мари, по которой туда-сюда мы ездили не раз и не два, решил взять ее с ходу. Но я не учел одного обстоятельства. А об этом следовало бы подумать. Но где там, дикий грохот железа и забрызганное грязью стекло заставляли сосредоточиться только на управлении, глядя перед собой. Месяц напропалую лили дожди и мари набухли, напитались водой. Там, где раньше проезжали без труда, приходилось уже переплывать. При движении я вдруг почувствовал, что гусеницы теряют сцепление с грунтом, вездеход стал двигаться на плаву в грязевом «киселе». Пройдя довольно далеко от берега, стал все больше вязнуть, пока не остановился совсем. Гусеницы вращались, а движения не было. «Кисель» остановил нас. С работающим ограничителем оборотов, на большом газу скорость не была бы потеряна. Назад нельзя, «разуемся», - гусеница может слететь. Мы остались на плаву и без движения. Все, приехали, лодка дырявая, через несколько минут мы утонем в грязи. Если бы не эта пробитая щель в днище! Я включил трюмный насос. Это дало нам возможность продержаться на плаву еще минуту, но минуту, которая стоила многого. Листья, хвоя деревьев и прочий мусор всегда в избытке присутствует в лодке вездехода, вскоре насос забило «шмурдяком», и он перестал выкачивать поступающую внутрь воду. Мой друг, видя безвыходность положения, быстро пробежал по «палубе» и отцепил с креплений два бревна, что были на бортах вездехода. Эти бревна служат для того, чтобы их привязывать к гусеницам, когда гусеничная машина застревает. Положив их на кабину возле нас, он сказал, что когда вездеход станет погружаться, надо брать бревна и прыгать как можно дальше. Держась за них как за поплавки, надо будет ждать помощи. Самим из этой вязкой жижи нам не выбраться. Вся надежда оставалась на второй вездеход. Надо отдать должное Володе, его сообразительности и реакции. Его вездеход был легче. Он, не теряя скорости, прошел слева в пяти метрах, мимо нас, по кустам. Подминая кусты, он мог двигаться. Остановившись впереди, Володя бросил нам трос. Все решали уже секунды. Еще два сантиметра, и вода хлынет в трюм. Я бросился к рычагам. Мой друг, как бывший моряк, быстро закрепил трос за крюк, погрузив руки в грязь по плечи. Не сговариваясь, синхронно, в лад, парной тягой обеих машин, мы двинулись к берегу. И выбрались на сухой берег ближайшего сосняка.

Пока думали о спасении, страха не было. Здесь же, на берегу, когда опасность осталась позади, вдруг стало не по себе, мучительно захотелось курить, хотя я человек некурящий. И страх-то был не столько за себя, - утонула бы дорогостоящая аппаратура и техника. Плана бы нам тогда не выполнить со всеми вытекающими последствиями. Приведя себя в порядок, мы двинулись дальше, до озера оставалось ехать совсем немного.

Удачно отработали участок. Мой друг наловил много рыбы, и, когда отряд отъезжал на съемку, проявляя незаурядное терпение, потрошил крупных гольянов в больших количествах. Затем зажаривал их на большой сковородке на сильном огне и заливал яйцом. Великолепное блюдо! Соорудив коптильню на склоне пологого берега озера, приготовил изумительного качества продукт полугорячего копчения из окуней. Ни до, ни после я не пробовал ничего подобного.

Ты молодец, командир

Новопашин В.Н.

Михаил Николаевич вызвал нас с другом к себе в кабинет. Делал он это крайне редко, из чего мы поняли, что предстоит что-то важное. «Застегнувшись в душе на все пуговицы», мы отправились к начальнику. На большом столе у него в кабинете была расстелена карта. Мы сели вокруг стола. «Вот тут» - Михаил Николаевич показал на карте в район устья безымянной реки, что впадает в реку Лена - «находится наш отряд геологов, он терпит бедствие. Продукты у них закончились. Сидят они на одном из островов, на каком, неизвестно, - их там много. По связи передали, что уровень в реке поднимается и остров может затопить. Сигнальные ракеты у них закончились. Уйти они не могут, - надувная лодка лопнула по шву». И добавил: «Вы оба летали в том районе, поможете экипажу разыскать отряд и вывезти его». Надо сказать, что Михаил Николаевич обладал бесконечным, абсолютным уважением, и отказать в какой-либо его просьбе мы не могли и не хотели, а он никогда не приказывал, а только ставил задачи, и сам же помогал разобраться в их решении.

Я быстро оформил полетные документы, связался со службой организации полетов, мы подготовились и поехали на аэродром. В штурманской, это специальная комната - зал для навигационной подготовки к полету, экипаж уже ждал нас. Приветливо поздоровались и познакомились со всеми. Командира звали Василий. Разложили на огромном штурманском столе карты, мы - свою, экипаж - свою. Стали уточнять задачу, маршрут, заправку, погоду. Связавшись с метеорологами, узнали, что по маршруту боковой ветер, порывы 15-20 метров в секунду, сильное задымление от лесных пожаров, над Леной низкая облачность и дождь. Вот так букет! Командир поджал губы и покивал задумчиво головой. «Ничего, найдем ваших робинзонов» - сказал он.

Вертолет МИ-8 стоял заправленный, с дополнительным топливным баком, - полет предстоял долгий. Но «борт» показался нам довольно потрепанным. Зайдя в салон, увидели полуснятой обшивку на «потолке», в месте, где выше расположены двигатели. Проводка висела на каких-то проволочках-контровках. Мы с другом переглянулись и оба подумали, что да, пора старичку в ремонт. Тут техник пролез в кабину сверху через люк после осмотра двигателей. «Куда оно девается? Недавно доливал...» - говорил он сам себе, из чего мы поняли, что двигатели «жрут масло». Мы снова понимающе переглянулись.

Стал накрапывать дождь. Подошел экипаж, запустились, полетели, - все как обычно, только слух, как никогда, резал сильный высокочастотный звук от двигателей. Мы с другом скатали шарики из бумаги и заткнули ими уши. Сразу стало комфортнее.

Погода стояла довольно сносная, только донимал ветер и тяжелую машину «побалтывало». Временами складывалось впечатление, что вертолет останавливается в воздухе, характерно тарахтя лопастями ротора. Чувствовалось, что экипажу из-за ветра очень трудно удерживать машину на курсе, - летающий старичок все время норовил лететь в любую сторону, только не прямо. На траверзе (перпендикулярное к маршруту следования направление на ориентир) Сунтара вошли в сильное задымление - горела тайга, стоял сильный запах гари. С низкой высоты, на какой мы летели, земля едва просматривалась. Постепенно дым стал рассеиваться, и при приближении к реке Лена облачность стала сгущаться. Толстые пряди облаков спускались до земли. Потом видимость исчезла совсем, начался слепой полет, только по приборам. Неприятное чувство. Пришлось спуститься еще ниже, до самой земли. Видимость земли появилась, но дождь стал заливать стекла. Заработали стеклоочистители, - «дворники», но они оттирали только маленькие квадратики. С низкой высоты и через переплет заливаемых стекол фонаря кабины разглядеть что-либо за бортом было почти невозможно. Ко всему прочему, стала протекать кабина. Мой друг тронул меня за рукав, посмотрел на меня, выпучив глаза, и глазами показал на приборную панель. Из-под тумблеров на верхней панели, что находится над головами пилотов, стекали капли воды. Быстро укрыли полиэтиленовой пленкой автопилот, что расположен на полу кабины между креслами. Потом замотали пленкой второго пилота, совсем юного паренька, но он уже успел вымокнуть. У командира плечо и нога тоже стали мокрыми. Но на это он не обращал внимания, сосредоточившись на окружающей обстановке и на пилотировании. Большой палец его руки часто нажимал кнопку на ручке управления, снимая напряжение с рулей. При этом за креслом первого пилота под панелью раздавалось клацанье и щелчки многочисленных реле. Несмотря на дождь внутри воздушного судна, на приборных досках не зажглась ни одна красная лампочка, не случилось ни одного замыкания проводки. Видавшая виды техника вела себя достойно - летающий старичок старательно и деловито пробирался вперед. Но как в такой обстановке выполнить задачу? Мы вообще ничего не могли разглядеть, только оба пилота что-то могли видеть впереди себя. Мой друг наклонился к Василию и сквозь грохот двигателей прокричал: «Совсем плохо, командир, что будем делать?!». «Искать будем!» - крикнул в ответ пилот.

Вышли на устье. Полумрак от низкой облачности и столбов дождя. Все сливается в серых тонах. Островов много. Где искать отряд? Я, честно говоря, немного растерялся. Очень не хотелось расписываться в собственном бессилии. С каким лицом придется возвращаться, не выполнив задания, не выручив из беды людей! Шло драгоценное время. И тут, полуобернувшись к нам, Василий прокричал: «Я их вижу!». Душа подпрыгнула от ликования! Вот глазастый командир, ай да сокол! Он сумел разглядеть в разрывах туч, кажущийся сверху очень и очень крошечным, голубоватый дымок от большого костра, что разожгли ребята, понимая, как трудно их будет найти. Остров, еще немного, станет уходить под воду. Командир посадил на траву машину так, чтобы провести погрузку как можно быстрее. Задние створки двери под хвостовой балкой оказались рядом с вещами полевого снаряжения, специально уложенными, чтобы их не раздуло потоком ураганного ветра от лопастей вертолета. Передняя стойка шасси машины слегка касалась уреза подступившей воды и волны набегали на колесо. Четверо молодых парней отряда геологов, и мы вдвоем, быстро закидали весь груз, так называемый «бутор», в салон. Пока грузились, мы с другом под дождем промокли до нитки. А ребята-геологи промокли насквозь уже давно. Бортмеханик стал закрывать створки, и тут летающий старичок снова показал себя. Створки двери не закрывались. Вот хоть ты тресни, нет, и все тут, ну никак! Глаза вылезают из орбит от натуги, а дверь не поддается. Быстро нашли лохматую веревку, за ручки стянули половинки аэродинамически выгнутых створок двери, завязали «бантиком», так и полетели. На обратном пути все прокручивалось в обратной последовательности - слепой полет, дым, ветер, болтанка, но все это было уже нипочем, - мы хорошо выполнили свою работу. Когда прилетели и сели, на аэродроме уже ждал автомобиль «Урал». Перегрузив снаряжение в машину, геологи уехали. Какие же они были счастливые после всех треволнений! Кстати, вот теперь задние створки летающего старичка закрылись одним легким щелчком...

Мы решили пойти к «своему» Ан-2, посмотреть, не протекла ли и у него «крыша», не промочило ли аппаратуру. Стоянка Ан-2 была совсем близко. Поговорили еще с экипажем, - им после короткого отдыха предстоял еще один рейс. Когда экипаж отошел на некоторое расстояние, мой друг окликнул вслед: «Василий!». Тот обернулся и мой друг, уже тише, сказал: «Спасибо, ты молодец, командир!».

Поиски пропавшего вездехода

Задача стояла простая. Отвезти два отряда геофизиков до реки Вилюй и налегке вернуться обратно. До реки по прямой более ста километров. Один отряд и один вездеход снаряжался от нашей организации, а второй вездеход и отряд - от другой. На выполнение поставленной задачи было решено «скооперироваться», - снарядить два снегоболотохода, так как на одном все снаряжение не увезешь, да и в случае чего была гарантия безопасности. За рычаги «нашей» техники сел очень опытный, осторожный и думающий вездеходчик Сергей Андреевич Чернышов. Перед выездом к участку работ я стал инструктировать водителя. В конце добавил: «Сергей Андреевич, что бы ни случилось в дороге, от вездехода не отходи». Весенние лесные дороги хорошо накатаны, но во время движения была вероятность заблудиться.

Машины ушли по маршруту. Поход состоялся перед майскими праздниками. После праздников вернулся только один вездеход. Стали спрашивать водителя пришедшего вездехода, куда же подевался «наш» вездеход, но не получили вразумительного ответа. До развилки, где стояла какая-то будка, они шли вместе. Стояла ночь, да еще поднялась небольшая метель. А потом наш вездеход, шедший позади, куда-то исчез. Подождав немного и не дождавшись, нерадивый водитель поехал домой и не стал искать товарища. Мы с главным инженером Михаилом Николаевичем предположили, что в метель и ночью Сергей, после развилки, вероятно, ушел правее, а потом что-то произошло, иначе, поняв, что дорога не та, вернулся бы по своим следам до развилки. Очень большое беспокойство вызывало то, что весенний лед на речках был уже тонкий, и в темноте... Дальше уже не хотелось думать о плохом. Доверие к Сергею оказывалось большое, и мы верили, что ничего плохого случиться не должно. Но ситуация из ряда вон очень тревожная. Наш директор уже начал принимать успокоительные лекарства.

Решение приняли такое. Надо организовать экстренный вылет поискового вертолета. Добавлю, что накануне мы получили телефоны спутниковой связи. Это оказалось очень кстати, но пользоваться ими мы еще не умели. Пока я срочно готовил полетные документы, Михаил Николаевич осваивал приемы пользования новым видом связи. Читать документацию на английском языке времени не было, и он научился работать методом «тыка». Быстро научил меня, я схватил телефон и помчался в аэропорт. Михаил Николаевич напутствовал: «Как что-то прояснится, сразу сообщай...»

Взлетели и пошли в район начала поисков. Экипаж вертолета проникся чрезвычайностью ситуации и работал очень внимательно. За всю свою летную практику я не встречал ни одного экипажа, который хоть в малейшей степени равнодушно бы относился к поставленной задаче. Всегда существовало понимание по-человечески искреннее и, я бы сказал, трогательное. Зачастую работа выполнялась на пределе, а иногда и за пределами возможного...

С воздуха определили лесную дорогу, по которой двигались вездеходы, дошли до развилки, увидели будку возле нее. Ну что же, начало хорошее. Метель замела следы гусениц, но хорошо то, что по пути движения вездехода оставались комки снега, отбрасываемые гусеницами. И мы поняли, что, действительно, Сергей двинулся правее от развилки. Вертолет описывал невообразимые виражи, «распутывая» след, так как заблудившийся вездеход петлял по многочисленным профилям и магистралям, которыми была изрезана тайга. Потом мы потеряли след, но увидели, что по лесу пробирается автомобиль «Урал». Посовещавшись с командиром, решили подсесть поближе к автомобилю и спросить у людей, не видели ли они наш вездеход. Произвели сложную посадку из-за снежного вихря на заснеженной мари. А «Урал» вдруг стал удирать от нас задним ходом по дороге. Я спрыгнул на снег и стал сильно махать шапкой, чтобы беглецы вернулись. Они остановились. Поняли, что никакой опасности им от нас не грозит. Я спросил, не видели ли они наш вездеход поблизости. Получив отрицательный ответ, вновь запрыгнул в вертолет. Произвели взлет и возобновили поиски. Снова нашли след, снова начали его распутывать. Совершая виражи на низкой высоте, едва не задевали макушки деревьев. Вот это был пилотаж! И, о, чудо, пролетая низко над лесом, выскочив на опушку, мы увидели наш вездеход, стоящий на дороге у кромки деревьев, а возле него человека, лежащего у костерка на хвойном лапнике.

Я сразу узнал Сергея, и в тот же миг кивнул головой командиру вертолета на его немой вопрос, когда тот посмотрел на меня. Показав поднятый большой палец, я ладонью сделал жест, который означал «вниз, надо садиться». С полукруга произвели посадку метрах в шестидесяти от вездехода. Сергей поднялся и шел к нам. Я быстро достал спутниковый телефон, навигатор GPS и включил их. Пока умные приборы «ловили спутники», мы поздоровались с Сергеем. Выяснив накоротке, что все в порядке, просто кончилось топливо из-за дефектной бочки, что была в запасе. Она потекла по шву и горючее просто вытекло. Сергей запасливо оставил необходимое количество солярки в баках и заглушил двигатель. Стал коротать время, спокойно ожидая помощи. Теплая одежда и запас продуктов у бывалого полевика, конечно же, были. Я показал на вертолет, который не полностью опирался колесами шасси на заснеженную ненадежную кочковатую поверхность мари, и находился частично в режиме висения. Крикнув Сергею на ухо сквозь шум, что исходил от летающей машины: «Давай в вертолет, - домой!», я побежал к вездеходу, чтобы сделать отметку в навигаторе, «засечь» место стоянки, - потом на это место прибудет другой вездеход с людьми и топливом, чтобы благополучно вернуть на базу оставленную технику. Одновременно набирал номер телефона Михаила Николаевича. Надо было срочно информировать людей, беспокойство и тревога которых были очень сильными. Услышал голос главного инженера и стал кричать в микрофон: «Все в порядке, просто кончилась горючка, сейчас все вместе вылетаем домой!». Получив в ответ «спасибо», бросился бегом к вертолету - каждая минута летного времени стоила очень дорого.

Филька

Новопашин В.Н.

Филька был красивый пес и настолько добрый, насколько умный. Чистокровная лайка, совершенно белого цвета с черными пятнами на голове. Выражение его лица (рука не поднимается написать, морды), было совершенно умилительное, взгляд, как у человека. И мой друг говорил, что это не собака, а человек в собачьем обличье. С ним хотелось разговаривать, по всему виделось, что он понимает все. Только судьба для него складывалась как-то коряво. И как можно было хозяевам бросить такое сокровище! Но бывают такие люди. Уехали с Севера, и бросили на произвол судьбы собаку. И остался Филька один, ничей. Некого ему стало любить и охранять. Но Филька нашел выход. Он стал любить всех...

Жил пес в поселке геологов. Пока город расцветал, жители: геологи, геофизики. буровики, жили в этом поселении в домах неблагоустроенных, построенных наспех. С семьями. В поселке Филька чувствовал себя, как дома. Все ему было тут родным. Возился с ребятишками, охранял дома и всех, кто проживал в них. Держал полный порядок. Случайных собак он, обладая завидной силой, отгонял. К людям «посторонним» относился настороженно. Ночевал в разных дворах, где захочется, - везде ему или радовались, или не обращали внимания на его присутствие. Но кормили все. Неплохо стало жить Фильке. Зимой, в лютую стужу, пускали переночевать в гараж, в сени, а кто и в дом. Но никогда Филимон не просился сам, только если предлагали. Никогда он не позволял себе выглядеть побирушкой, - всегда вел себя с гордым достоинством. Поэтому, большинство проживающих в поселке считали даже за некую честь, если в очередной раз Филька переночует у них. Мой друг, когда шел с работы домой, если встречался с ним, разговаривал. Можно сказать, вел беседу, когда тот шел рядом, гордо охраняя «хозяина». «Пойдем ко мне, я тебе кашу с мясом приготовлю» - говорил друг. Филька «соглашался» и они вместе дружно шли на ужин.

Но все изменилось в один момент. В городе построили огромный, на сто восемь квартир, красивый дом. И всех, кто проживал в поселке, расселили в нем. Моему другу выделили трехкомнатную квартиру на восьмом этаже. Куда деваться Фильке? Сначала он не понимал, что происходит. Растерялся. Потом понял. И... «переселился» вместе со всеми в новый дом. Обладая гибким собачьим умом, он приспособился на новом месте. И так же продолжал любить и охранять новоселов. Всех. Только гордого достоинства прибавилось. Нужно было очень постараться, чтобы «пригласить» его к себе. В теплом подъезде можно с комфортом провести ночь в самый морозный день. Дети с удовольствием выносили ему хорошую еду. Гладили, и, любя, тискали добряка. Филька снова зажил вполне благополучной жизнью. Сколько радости было ребятишкам, когда пес с восторгом дурачился, играя с ними во дворе. Родители отпускали детей поиграть на улицу без всякой опаски, знали, что они будут под надежной охраной. Никто не обижал Филимона.

Мой друг так рассказывал о тактичной собаке. «Филя, пойдем ко мне» - начинал заговаривать он с псом. Тот «отнекивался», отворачивая голову. «Ну, давай-давай, не манерничай» - снова говорил мой друг. Тогда «гость», как бы стесняясь, заходил в квартиру, придирчиво все осматривая. «Филя, от тебя собакой пахнет. Пойдем, помоемся», - уже в приказном порядке говорил хозяин квартиры, и собака шла в ванную. Мылись, вытирались, затем Филимон, не проходя в комнаты, устраивался на коврике у двери. «Подожди, я тебе кашу с мясом приготовлю» - говорил мой друг и пес, положа голову на лапы, ждал угощения. Поужинав, уходил, - старался не обременять хозяев своим присутствием. В другой день Филю приглашали еще в какую-нибудь квартиру.

Рано утром к дому подавали служебный автобус, чтобы довести жителей дома до места работы. Когда все рассаживались по своим местам, заходил Филимон, и, гордо подняв голову вверх, садился у передней двери. Двери закрывались, и все ехали на работу. Пес и здесь охранял «своих». Вечером, когда сотрудники отправлялись после работы домой, все повторялось. Филька, так же, с гордостью, сопровождал всех обратно, домой. Добросердечие и сила дать отпор посягающим на благополучие его «подопечных», не знали предела. И люди относились к нему с ответным вниманием и заботой.

Часто Филимона приглашали в тайгу. Зимой или летом. Спрашивали: «Филька, поедешь с нами в тайгу?» - и получали ответ в самой восторженной форме. Пес даже подпрыгивал от такого предложения. И его брали с удовольствием. На буровую, в отряд геологов или геофизиков. В вертолете или в автомобиле Филька мужественно переносил все неудобства транспортировки. В вертолете, а я сам это видел, пес, совершенно по-человечьи, закрывал уши, накрывая голову лапами, и так терпел до окончания полета. Зато сколько было радости в собачьей душе, когда он оказывался в лесу! Восторгу не было предела. Летом охранял отряды от медведей, зимой помогал охотиться. Все понимая, что требуется, выгонял зверя на охотника, облаивал соболя, белку.

Но люди в доме менялись. Кто-то из «временщиков» Севера уезжал в теплые края, «на материк». Вселялись новые жильцы. Шло время. Филимон старел. И однажды он исчез. Кто помнил его еще, спрашивали друг у друга: «А где Филька?». Скучали. Столько доброты в душах людей оставил этот пес. Сердце сжималось оттого, что его не стало. Поговаривали, что улетел он с отрядом геологов в тайгу, ушел из лагеря и не вернулся. Коротка собачья жизнь...

Яичная диета

Новопашин В.Н.

Однажды, с моим другом произошел такой случай. Дело обстояло так, что за много лет летной практики ему, все-таки, дали отпуск на летнее время, но человек, который должен был «писать вариации», внезапно уволился. Пришлось вертолетом «забрасывать на точку» моего друга. «В связи со служебной необходимостью», - как было написано в рапорте начальника партии. Поясню: «писать вариации» означает, что, когда съемочный «борт» летает и аппаратура производит измерение и запись показаний магнитного поля над заданным участком земли, кто-то должен на земле в это время записывать данные об общем суточном изменении магнитного поля, его вариационные изменения. Прибор, что используется для этого, называется магнитометр. Работа была несложная, сиди себе в палатке, и в определенное время записывай в журнал время и показания прибора.

Пришлось организовать срочные сборы. Надо было приготовить продукты, полевое снаряжение и аппаратуру. Экипаж вертолета, который должен был высадить моего друга в определенном месте, имел задачу по высадке еще двух геофизических отрядов в других местах. Готовились и грузились все в спешке. А продукты и посуда были у всех трех отрядов упакованы одинаково, в удобные картонные коробки из-под куриных яиц.

Когда подлетели к точке, вертолет Ми-8 произвел посадку на обширной мари с озером в центре. Приземлились у опушки леса, в необыкновенно живописном месте. Высадка прошла быстро, вертолет улетел, настроение было самое приподнятое. Предвкушая удовольствие от пребывания в таком замечательном уголке, и оттого, что время мой друг проведет здесь «не напрягаясь», да еще и получит компенсацию за неиспользуемый отпуск, подняло настроение на необыкновенную высоту. Построить небольшой полевой лагерь и организовать рабочее место, было делом привычным. Пришло время приготовить ужин, но, каково же было удивление, когда друг обнаружил, что в каждой из трех продуктовых коробок были аккуратно сложены ячейки с куриными яйцами. И все, больше ничего. Ни хлеба, ни консервов, ни посуды, ни какой-либо крупы, ни-че-го... Только яйца. Сняв беретку, мой друг почесал лысую голову, но ничего поделать было уже нельзя. Вертолет улетел, и прилетит за ним только через неделю. Надо как-то жить. Настроение оставалось все еще хорошее, все-таки яйца - это отличный диетический продукт. Быстро приготовил яичницу без соли на почищенном от ржавчины листе железа палаточной разделки для трубы походной печки, и расположился ко сну. Утром, так же, позавтракав яичницей, соскребая ее с жести, приступил к работе. Прошло шесть часов. Аппаратура была выключена, работа закончена, наступило время обеда. Снова, приготовив яичницу, мой друг пообедал, но уже с некоторым внутренним неудобством. И так стало продолжаться изо дня в день. Друг пытался разнообразить меню. Самая изощренная кулинарная фантазия оказалась бессильной. Чего он только не выдумывал! Варил яйца в берестяной воронке над костром, - кастрюли не было. Запекал яйца в золе, чтобы они получались «с дымком», выпивал их сырыми. Делал всмятку, «в мешочке»... В конце концов, яйца так опротивели, что он совсем перестал их есть, даже не смотрел в сторону продуктовой палатки, только жужжал себе под нос и клацал зубами. Все красоты природы постепенно померкли, и наступило время великой скуки. Ружья с собой в спешке сборов не прихватил, удочки - тоже не было, разнообразить меню было нечем, и время в ожидании вылета потянулось мучительно. Вертолет же в назначенное время не прилетел... Пришлось еще несколько дней тянуть яичную диету. Когда, все-таки, вертолет пришел за своеобразным «робинзоном», (а я был в том вертолете), на моем друге не было лица, он «потерял его». Блуждая диким взором, похудевший, мой друг, как зомби, вращал глазами, клацал зубами и грузил вещи машинально, как робот. Я принимал мешки и ящики, стоя у двери, размещая их в салоне машины. Пока летели до Мирного, спасенный «робинзон» смотрел в одну точку и чему-то улыбался. У меня закралось подозрение, что друг мой психически не совсем здоров. Тогда я предложил ему выпить горячительного из походной фляжки. В вертолете стоял грохот от двигателей, объяснялись жестами. Мы поочередно сделали по глотку, друг спокойно, будто не очень-то и хотелось, закусил бутербродом с огурцом и колбасой, после чего я стал узнавать в нем прежнего моего друга. После приземления из его образной речи и красноречивой жестикуляции я понял весь драматизм произошедшего...

С тех пор мой друг никогда не употреблял куриные яйца, ни в каком виде и ни в каком количестве...

Зубатка

Новопашин В.Н.

Однажды мы зимой проводили геофизические работы методом электроразведки возле небольшого озера Сиелях. Стоял сильнейший мороз. Минус сорок два градуса днем, а ночью и того больше. Размещались на ночлег в армейской большой шатровой палатке на широких дощатых нарах. Еще стояла палатка-столовая. Спали в теплых, из верблюжьей шерсти, спальных мешках. Но все равно было бы холодно, если бы не рабочий Михалыч. Он пребывал уже в возрасте и патологически мерз. Поэтому всю ночь сидел у железной печки и усиленно ее «кочегарил». Но под утро все-таки засыпал, и лютый холод пробирался в палатку. Если у кого волосы были длинные, то они примерзали к спальному мешку и приходилось, проснувшись, их отдирать. Выскочив из мешка, следовало быстро одеться, но, пока согреешься, зубами поклацаешь. Потом шли в «столовую». Повар Андреич встречал с широкой доброй улыбкой и большой горкой свежеиспеченных оладий, так называемых «ландориков». С горячим чаем и сливовым повидлом, а мы называли эту густую темную массу «колесная мазь», ландорики уплетались «за милую душу». Потом ехали на работу - профильную съемку. К этому времени уже рассветало. Работали до темноты. Дни стояли совсем короткие, и надо было работать очень интенсивно. Несмотря на холод, не раз и не два приходилось взмокнуть от пота, растаскивая двухсотметровые тяжелые провода по заснеженной тайге.

В отряде жила собака. Белая, маленькая, очень лохматая болонка. Глаз ее из-под длинной «челки» не было видно совсем. Откуда она взялась, и кто ее привел в отряд, никто не знал. Эта собака имела неприятную внешность. Кличка у нее была Зубатка. Нижняя челюсть у нее сильно выдвигалась вперед, сантиметра на три, с торчащими снизу вверх зубами. Внешность совершенно уродливая. И характер тоже прескверный. Некоторое время Зубатка проводила в палатке-столовой, где сердобольный Андреич ее хорошо кормил, отчего она стала вести себя совершенно развязно, почувствовав себя на своеобразном курорте. Когда отряд уезжал на работу, она, сытая, шла в жилую палатку, там забиралась в еще теплый чей-нибудь спальник и спала с комфортом. Сначала этого не замечали, но однажды Анатолий, наш оператор - аппаратурщик, «застукал» ее на месте преступления, когда она не удосужилась вовремя убраться, - так ей было уютно. Хорошенько шлепнув ее для острастки, Анатолий громко выказал ей свое неудовольствие. Зубатка затаила на него зло. Когда в очередной раз отряд уехал на работу, она снова расположилась именно в спальнике Анатолия. А когда отряд вернулся, собака сделала огромную лужу на спальном мешке. Анатолий выказал ей свое неудовольствие уже сильным пинком ногой. Зубатка с визгом отлетела и затаила еще большее зло. На следующий день Анатолий, вернувшись с работы, увидел в своем спальном мешке огромную кучу, которая получилась из маленькой собаки. Это переполнило чашу терпения, и Анатолий побежал за ружьем в машину. Зубатка быстро сообразила, чем ей это грозит и... исчезла в зимней тайге. В этот раз ее больше никто не видел. Так и уехали мы по завершении работ без нее.

На следующий год, ближе к весне, я с начальником партии приехали на то же место «столбить» аномалии - делать затески на деревьях и ставить надписи на них, обозначая эпицентры аномальных зон. Каково же было наше удивление, когда неподалеку увидели Зубатку. Сначала подумали, что это заяц. Как эта, в сущности, комнатная собака, в глухой тайге смогла благополучно пережить две лютые зимы, чем она питалась и почему не замерзла, для нас это осталось загадкой. Зубатка не подошла к нам, видимо одичала. Мы так и уехали в недоумении. Может, она еще долго жила там, это неизвестно - мы на этот участок больше не возвращались.

Чемпионы

Романов Н.Н.

Профсоюзный комитет Якутского Геологического управления решил провести спартакиаду между экспедициями. Вначале предполагалось включить в состав соревнований баскетбол, волейбол и лыжи. Но зимой в Якутске на лыжах не побегаешь, слишком холодно, а перенести соревнования поближе к весне тоже нельзя: это горячее время для партий, нужно завершать отчёты и готовиться к новому полевому сезону. Поэтому решили заменить лыжи на шахматы. Нюрбинские геологи, трезво оценив свои возможности, предложили включить в состав спартакиады ещё преферанс. Однако спорткомитет с негодованием отверг это предложение, заявив, что карты - мелкобуржуазный пережиток и они не могут положительным образом повлиять на моральный облик советского спортсмена. Зря, конечно, запретили. Преферанс не хуже шахмат развивает логическое мышление и способствует быстрому принятию решения в сложных ситуациях. Но раз, нельзя так нельзя.

Капитаном нюрбинской команды был назначен спортсмен-энтузиаст Толя Губкин. Ему нужно было собрать команду из девяти человек. Желающих поехать в Якутск было много. Но не для спортивной борьбы, а для смены обстановки. Разве плохо среди зимы получить двухнедельную командировку, сходить в театр, посидеть в ресторане, попить пива? Всех этих благ в те годы Нюрба не могла предоставить. Но Толя Губкин к делу отнёсся серьёзно и начал отбирать кандидатов исключительно по деловым качествам.

С шахматистами дело обстояло вполне прилично. Было целых три разрядника. Скоро, правда, выяснилось, что один из них - работник планового отдела Митя Сторожевых имеет разряд не по шахматам, а по шашкам. Но у Мити были другие качества, которые привлекли внимание Толи Губкина. Митя имел рост около двух метров, что, как известно, ценится в баскетболе. Однако Митя понятия не имел о баскетболе и уступал другим членам команды в физическом развитии: при таком росте он носил пиджак не более 46 размера, да и ноги у него были не толще рук. Но Толя Губкин всё же решился взять Митю в команду.

Баскетболистов и волейболистов среди молодёжи тоже хватало. Но проблемы были с тренировками. Школа № 2 с её спортзалом ещё не была построена, и для тренировок приходилось ходить в районную школу № 1. Это было довольно далеко и не каждый соглашался топать в район по морозу.

До отъезда на спартакиаду оставалось не так много времени и Толя Губкин приступил к усиленной тренировке своей команды. Одной из задач было научить Митю Сторожевых играть в баскетбол. Мите было предписано по площадке особенно не бегать, держаться поближе к щиту соперника, ловить мячи и складывать их в корзину. Цепкий аналитический ум Мити быстро усвоил теоретическую часть игры, но до практической реализации было ещё далеко.

Домой после тренировок спортсмены приходили вконец обессиленными и не могли справляться ни с хозяйственными, ни с другими обязанностями, что вызывало недовольство среди жён. Сердились и начальники партий, так как шахматисты взяли за правило тренироваться на работе в ущерб своим основным обязанностям.

Перед вылетом в Якутск команда спортсменов была приглашена в кабинет начальника экспедиции Бондаря. Бондарь обвёл спортсменов своим пронзительным взглядом и произнёс:

- Вот что, друзья. Вам поручено выступить на соревнованиях и отстоять честь нашей экспедиции. Вы должны занять одно из призовых мест, иначе в Нюрбу вам лучше не возвращаться. Желаю успеха. Ни пуха, ни пера!

- К чёрту! - гаркнули дружно спортсмены, которые были рады случаю легально послать начальника куда подальше.

В Якутске нюрбинских спортсменов поселили в раздевалке спортивного зала. Это была неуютная комната, освещаемая единственной слабенькой лампочкой. Окно в комнате было заделано плохо и обильные снежные куржаки указывали на щели, сквозь которые уходило драгоценное тепло. Геологи люди не избалованные. Они быстро заделали тряпьём щели в окне, вывинтили где-то более яркую лампочку, прибрали в комнате, в общем, устроились прекрасно.

Бесспорным достоинством этого временного жилища было наличие туалета и душевой комнаты. Правда, скоро ребята убедились, что душ не работает. Но это никого не огорчило, так как из крана горячей воды текла жидкость, температура которой была чуть выше точки замерзания.

Кроме нюрбинцев в спартакиаде принимали участие спортсмены Якутска, Алдана, Батагая и Усть-Неры. Посмотрев команды на тренировках, нюрбинцы поняли, что соперники у них серьёзные, особенно команды Алдана и Якутска.

Спартакиада началась с шахматного турнира. Игру с Якутском нюрбинцы проиграли. Зато все остальные матчи выиграли, хотя алданцев одолели с минимальным перевесом. Здесь, разумеется, постарались разрядники. Не подкачал и Митя Сторожевых. Он, правда, играл в шахматы с каким-то шашечным акцентом, пытаясь иногда брать не одну, а две фигуры противника, выводя последнего из состояния глубокого умственного напряжения и ставя его в тупик. В итоге шахматного турнира нюрбинцы заняли второе место в турнирной таблице.

Результаты баскетбольных игр оказались более чем скромными. Они продули все встречи. Не помог и двухметровый Митя Сторожевых. Он свято выполнял указания Толи Губкина и старался быть поближе к щиту соперника. Но половину мячей, которые ему передавали, он не мог поймать, а остальные упорно не хотели попадать в корзину. В итоге - последнее место в турнирной таблице.

Неудача с баскетболом не обескуражила нюрбинских спортсменов. На волейбольные встречи они вышли с твёрдым намерением сопротивляться до конца. Но отлично подготовленные команды Якутска и Алдана без особого труда осилили нюрбинцев. Оставались ещё встречи с Усть-Нерой и Батагаем и нюбринцы надеялись одолеть соперников. А дальше произошло непредвиденное. Спортсмены Усть-Неры на встречу с Нюрбой не явились. Они подсчитали свои возможности и поняли, что в лучшем случае они займут предпоследнее место в общекомандном зачёте. Команда потеряла интерес к игре, впала в меланхолию и решила оставшиеся дни посветить более приятному времяпровождению. Команде Усть-Неры был поставлен 0 за неявку, а нюрбинцы получили неожиданное очко. Оставалось сразиться с Батагаем.

Вечером Толя Губкин произвёл в уме сложные арифметические расчёты и объявил:

- Значит, так. Если мы завтра осилим Батагай, то ещё имеем шансы занять третье место в турнирной таблице спартакиады. Если продуем, то в Нюрбу нам лучше не возвращаться. Придётся искать политическое убежище.

Команда дружно поклялась не посрамить нюрбинской чести и разбить батагайцев.

В это время открылась дверь и в комнату вошёл капитан команды Батагая. От отвёл Толю Губкина в сторону и сообщил ему следующее:

- Завтра мы играем с вами. Мы, конечно, в любом случае раздолбаем вас, но я предлагаю обойтись без ненужных усилий. Вы нам проигрываете, а мы за это вашу команду приглашаем в кабак. Договорились?

Толя Губкин хотел было послать предприимчивого капитана в задницу, но не успел, так как в комнату с шумом ввалились два амбала-спортсмена из батагайской команды. Увидев своего капитана, они кинулись к нему с упрёками.

- Чего же ты, Влад, нас подводишь? Столик заказан, люди давно ждут, водка остывает, а ты здесь какой-то ерундой занимаешься. Хватит баланду травить, идём скорее.

Подхватив своего капитана под руки, амбалы также шумно покинули помещение. Толя Губкин рассказал своим ребятам о предложении батагайского капитана. Возмущению нюрбинцев не было предела. Ребята поклялись лечь костьми, но победить заносчивого соперника. Но судьба распорядилась иначе.

Утром, когда нюрбинцы, полные решимости победить, выстроились у кромки площадки, чтобы крикнуть традиционное «Физкульт-привет!», на противоположном краю площадки они увидели лишь четыре фигуры. Свом видом фигуры выражали мировую скорбь и признание бренности бытия. По-видимому, батагайцы переоценили свои возможности, и заказанный вчера в ресторане столик роковым образом повлиял на жизнеспособность команды.

Судья матча окинул строгим взглядом обе команды и голосом прокурора произнёс:

- Поскольку команда Батагая не обеспечила явку на игру, ей приписывается поражение. Команда Нюрбы получает очко.

Таким образом, нюрбинская команда заняла в турнирной таблице третье призовое место, не выиграв по сути дела, ни одной встречи ни в баскетбол, ни в волейбол.

Переполненные пивом, гордостью и впечатлениями нюрбинские спортсмены возвратились домой. Почти сразу их вызвал к себе начальник экспедиции. Вместе со спортсменами пришёл председатель профкома экспедиции Максим Максимыч. Бондарь внимательно посмотрел на всех и изобразил улыбку одним уголком рта.

- Поздравляю. Молодцы, - сказал Бондарь, - Ведь можете, если захотите. Но в следующей спартакиаде вы должны занять место не ниже второго. Если нужно, тренироваться будете ежедневно. И вы у меня заиграете. Ещё как заиграете! Максим Максимыч, нужно поощрить спортсменов материально.

- Сметой этого не предусмотрено, - робко откликнулся председатель профкома.

- Твои проблемы. Все свободны, - заключил Бондарь.

Спортсмены вышли, а Максим Максимыч остался в кабинете.

- Что у тебя ещё? - спросил Бондарь.

- Я по поводу художественной самодеятельности. Подготовка к смотру идёт успешно. Но с хором проблемы: не хотят люди петь, не ходят на хор.

- Так. Завтра вызовешь ко мне всех начальников партий. Если он не могут обеспечить явку своих подчинённых на хор, то будут петь сами. И они у меня запоют. Ещё как запоют!

Хибинский сюжет

Романов Н.Н.

Проработав в Якутии 4 года, я на некоторое время вернулся в Ленинград. Здесь меня приняли на работу в Западный геофизический трест на должность начальника Хибинской партии. База нашей партии находилась на окраине города Кировска на территории бывшей тюрьмы. Это было небольшое двухэтажное каменное здание уродливой архитектуры. На фронтоне здания виднелись крупные цифры: 1935.

Город Кировск был заложен в начале 30-х годов прошлого столетия. Дата на здании тюрьмы свидетельствовала о том, что это социальное предприятие было построено приблизительно в одно время с городом. Оно и понятно: ведь ни один уважающий себя город не может обойтись этого необходимого общественного заведения. Но город рос, и тюрьма стала ему тесноватой. Где-то построили другое, более вместительное помещение, а старое здание временно осталось необитаемым. Вот тут-то его и облюбовали сезонные полевые партии для своего краткосрочного базирования.

Около тюрьмы было несколько деревянных одноэтажных бараков. Территория была обнесена забором из колючей проволоки, сохранились деревянные вышки для часовых. Мне предложили занять одну из бывших камер на втором этаже тюремного здания. Помещение было большое и светлое, но я чувствовал себя неуютно в комнате, стены которой были свидетелями многих изломанных человеческих жизней. Поэтому я выбрал себе комнату в одном из деревянных бараков.

В Кировск я прибыл в конце мая. Полевые работы уже начались, но на базе ещё было много народу. Партии предстояло выполнить геофизические работы в восточной части Хибин в районе горы Коашва, а также наблюдение вдоль нескольких региональных профилей, пересекающих Хибинские горы.

На участке Коашва работа была рассчитана на целый сезон. Здешним отрядом руководил Ефим Петрович Фрадкин - человек очень деятельный и знающий своё дело. Он организовал в лагере котловое питание, контролировал работу операторов, требовал соблюдения дисциплины и порядка в лагере.

В двух региональных отрядах положение было сложнее. Бригадиром одного из этих отрядов был человек непонятной национальности по имени Аристид Кефель. Рабочие этого отряда называли своего командира Аристофель, произведя это прозвище из сочетания его имени и фамилии. Скоро это прозвище прочно закрепилось за ним. Отряд Аристофеля был уже готов приступить к полевым работам, но пока не было вертолёта, чтобы выбросить отряд на север Хибин. А начинать нужно было именно с севера, как наиболее труднодоступной территории. Южную часть территории мы проектировали отработать позднее: здесь есть дороги и работать будет легче. Второй отряд, где старшим был молодой топограф Саня Четвёркин, был недоукомплектован рабочими. Мне приходилось часто ездить в аэропорт, узнавать обстановку с вертолётом и в экспедицию, чтобы потрясти отдел кадров насчёт рабочих. Было ещё одно обстоятельство, которое вынуждало меня ехать к руководству экспедиции. Выяснилось, что в нашей партии нет раций, и отряды уходят в необжитые места, не будучи обеспеченными радиосвязью. В Якутии в последнее время партии уже начали снабжаться портативными радиостанциями, и я был уверен, что здесь, в ленинградской организации, с этим проблем не будет.

База экспедиции находилась в городе Апатиты. Езды туда на машине минут 30–40. Аэропорт располагался на полпути между Кировском и Апатитами. В распоряжении Хибинской партии была бортовая автомашина ГАЗ-63 с шофёром Эдиком Пяткиным, славным парнем, только что демобилизовавшимся из армии. Однажды я в очередной раз оправился на машине в аэропорт и экспедицию. В аэропорту мне не сказали ничего определённого относительно вертолёта, и я поехал дальше в экспедицию.

Там я рассказал начальнику экспедиции Герасимову о положении дел в партии.

- Проблема с рабочими уже решается, - сказал Герасимов, - Уточните в отделе кадров. А по поводу радиостанций обратитесь к главному инженеру Вениамину Борисовичу Савицкому. Он должен заниматься этим вопросом.

В кадрах мне ответили, что группа рабочих проходит медицинскую комиссию и на днях будет направлена в партию.

С главным инженером Савицким я ещё не был знаком. Он оказался невысоким, коренастым, довольно пожилым человеком. Савицкий усадил меня за стол и попросил рассказать о положении дел в Хибинской партии. Он улыбался, но глаза его были холодными и настороженными. Они напоминали глаза осьминога, осмысленные, но наполненные выражением злобной силы.

- На Коашве работа идёт нормально, а вот отряд Кефеля простаивает из-за отсутствия вертолёта, - сказал я.

Он уже не улыбался, а его тёмные немигающие глаза в упор смотрели на меня.

- Как же вы могли допустить простой в отряде, - наконец-то глухим голосом сказал Савицкий, - Если не можете обеспечить отряд вертолётом, немедленно отправляйте на юг Хибин, на Расвумчор.

- Хорошо, мы подумаем, - сказал я, чтобы закрыть эту тему и перейти к более острой, на мой взгляд, проблеме, - Вениамин Борисович, наши отряды не имеют раций. В наших условиях это может привести к большим неприятностям.

- Этот вопрос рассматривается, - ответил Савицкий, - Вы не переживайте. Ведь работали раньше без раций и никаких катастроф не случалось.

- Раньше раций не было, потому и работали без них, - ответил я, - А теперь, когда они появились, их отсутствие в отрядах является нарушением техники безопасности. Я не хочу брать на себя ответственность за такое нарушение, поэтому подам рапорт об этом начальнику экспедиции.

- Не горячитесь, - проговорил главный инженер более мягким голосом, - Всё у вас будет. А теперь вот что. Руководство треста и экспедиции уделяют много внимания состоянию дисциплины в партиях. Вы должны регулярно сообщать мне обо всех случаях аморального поведения ваших подчинённых.

Я не сразу сообразил, что именно он имеет в виду.

- Это очень дурно пахнет и моей должностной инструкцией такая обязанность не предусмотрена.

Разговор с главным инженером оставил неприятное впечатление. Я понял, что на помощь Савицкого в работе мне лучше не рассчитывать.

Вечером того же дня ко мне пришёл Аристофель с топографической картой.

- Есть идея, Сергей Алексеевич, - обратился он ко мне, - Вот здесь к Хибинам почти вплотную примыкает большое озеро Умба. На восточном берегу Умбы есть рыбачий посёлок. Если договориться с рыбаками, чтобы они перевезли нас на западный берег озера на своих баркасах, то никакой вертолёт нам не потребуется. От западного берега Умбы до наших проектных профилей рукой подать.

Идея действительно заслуживала внимания, и я снова отправился в Апатиты. Начальник экспедиции Герасимов идею одобрил и тут же вызвал к себе своего заместителя по хозяйству Стабина. Узнав, в чём дело, Стабин предложил мне немедленно поехать с ним к рыбакам.

Лесная дорога была отвратительной: сплошные рытвины, бугры и заболоченные участки. Но Стабин был опытный водитель и искусно преодолевал все препятствия. По дороге он расспрашивал меня о делах в партии. Я рассказал ему о нашей работе и не забыл упомянуть о рациях и разговоре с главным инженером.

- Не надейся на Савицкого, - сказал Стабин, - Это хитрый, жадный и злой человек. Раздобыть рации для экспедиции не проблема. Но потребуется получить разрешение на радиосвязь, утрясти кое-какие формальности. Это лишняя суета. И влезать в эту суету Савицкий не хочет. Ну и конечно он представляет, что как только в партии будут рации, его, главного инженера, завалят радиограммами и прощай, спокойная жизнь. Но своего личного интереса он не упустит. Знаешь, что он придумал? Здесь в Заполярье существует система договоров. Савицкий заключил с экспедицией договор на три года. На основании этого договора он забронировал свою квартиру в Ленинграде и прописался в Апатитах, где у него тоже есть квартира. Теперь, когда он едет в Ленинград, он выписывает командировку и получает там суточные. Кроме того, за ним сохраняется северный оклад. Когда срок командировки заканчивается, он возвращается в Апатиты, живёт здесь некоторое время, и выписывает новую командировку в Ленинград. Наш главный бухгалтер по прозвищу Квазимодо на дух не переносит Савицкого и всё грозится вывести его на чистую воду.

Рыбацкий посёлок состоял из нескольких старых избушек. На самом берегу озера стоял огромный, трёхметровый, почерневший крест, сделанный из толстого бруса. На перекладине креста была вырезана какая-то надпись старославянской вязью. Похоже, что этот посёлок был довольно древним поселением.

Стабин быстро нашёл двух рыбаков, согласившихся за некоторую плату перевезти отряд на ту сторону озера. Стабин попросил их написать заявления о приёме на временную работу в экспедиции. Это нужно было сделать, чтобы я не платил за переезд из своего кармана.

В Кировске я сказал Аристофелю, чтобы он готовился к отъезду, а сам снова поехал в экспедицию. Нужно было взять наличные деньги для оплаты рыбакам. Герасимов уже знал от Стабина о наших переговорах с рыбаками. Он пожелал мне успеха и сообщил, что уходит в отпуск и командовать экспедицией будет главный инженер Савицкий. Это известие меня не удивило. Я давно знал, что руководители партий и экспедиций нередко уходят в отпуск в самое горячее время - в разгар полевого сезона. Но мысль о том, что теперь придётся контактировать с Савицким, была мне неприятна. Главный бухгалтер Квазимодо выдал мне в подотчёт. Он почему-то симпатизировал мне - всегда быстро оплачивал наши счета и без задержек выдавал наличные деньги.

Отъезд отряда Аристофеля был назначен на следующее утро. Вечером накануне отъезда в партию неожиданно приехал Савицкий.

- Сергей Алексеевич, - сказал он мне, - Мне нужна бортовая машина. Пришлите её завтра к 9 утра в Апатиты.

- Никак невозможно, - ответил я, - Завтра утром отряд выезжает на Умбу.

- Я же велел вам отправить отряд на Южные Хибины! Что за самоуправство?

- Почему самоуправство? - ответил я, стараясь быть спокойным, - Начальник экспедиции одобрил этот вариант.

- Отложите выезд отряда на один день, - попросил Савицкий немного другим тоном, - Мне нужно срочно перевезти мебель на квартиру.

- Никак не можем, у нас договорённость с рыбаками. Как только машина вернётся с Умбы, можете её взять.

Савицкий ничего не сказал, посмотрел на меня с нескрываемой злостью и уехал. Присутствовавший при этом разговоре Аристофель заметил:

- Любит наш главный инженер делать всё на халяву. Ведь может взять машину на городской автобазе. Но там нужно платить.

До рыбачьего посёлка добирались долго. Шофёр Эдик Пяткин, не привыкший к лесным дорогам, осторожно объезжал каждую подозрительную лужу, боясь завязнуть. Рыбаки уже ждали нас и подготовили к переезду два здоровенных баркаса. Ребята загрузили баркасы, рыбаки получили у меня деньги и расписались в ведомости. Можно было ехать, но рыбаки решили подкрепиться перед дорогой. Я понял намёк и вытащил припасённую для этого случая водку. Посидели, выпили, закусили, затем ещё выпили. Люди в этом посёлке жили в каком-то замедленном темпе. Торопиться им было некуда. Наконец, старший рыбак сказал своему напарнику, густо налегая на «о»:

- Однако, Проша, поехали. Неровен час, подует с севера, волна пойдёт.

Отряд разместился в баркасах. Я незаметно передал Аристофелю оставшиеся две бутылки водки. В поле пригодится. Затарахтели моторы и баркасы двинулись в путь. Я стоял на берегу и смотрел на удаляющийся отряд. На душе было немного тревожно. Люди уходят в дикие места и полтора месяца я не буду получать от отряда никаких сведений.

В Кировск мы вернулись ночью. Правда, ночь здесь в это время года понятие относительное. Солнце не заходит круглые сутки, только прячется за горой Юкспор и соседними хребтами, но скоро выходит из-за них и продолжает свой путь по небосводу.

Несмотря на поздний час, меня встретила Евдокия Ивановна, наш завхоз. Вид у неё был расстроенный. Волнуясь, она сказала:

- Несчастье у нас, Сергей Алексеевич. Убили Вову Терехова.

Произошло всё так. В отряде топографа Сани Четвёркина были двое рабочих - Женя Таскин и Вова Терехов. Молодые ребята из Ленинграда, только что закончившие школу. Женя жил с родителями, а Вова был детдомовский. Подружились они уже в Кировске и их дружба закончилась трагически. В тот злосчастный день Женя Таскин возился со своим ружьём. Ружьё случайно выстрелило и заряд дроби попал в живот Вове Терехову. Таскина забрали в милицию, а Терехова повезли в больницу, но по дороге он умер. Это был несчастный случай, но от этого не легче. Потеряли двух хороших парней: один в могиле, другой за решёткой.

Вечером ко мне пришёл расстроенный Саня Четвёркин.

- Плохи дела, брат Четвёркин, - сказал я ему мрачно, - Недосмотрел ты за своими ребятами. И без того рабочих не хватает, а у тебя в отряде убивают последних.

Подъехал главный инженер Савицкий. Расспросив свидетелей происшествия, он произнёс ледяным голосом:

- Ну что, Сергей Алексеевич, доигрались? Допустили убийство в партии. Это вам не пройдёт даром.

Настроение у меня было поганое. Не улучшили его сведения о появлении в аэропорту вертолёта и приход в партию группы новых рабочих. Но поддаваться дурному настроению было нельзя. Нужно готовить отряд Четвёркина к вылету на север Хибин.

Отряд был теперь укомплектован и готовился к отправке на участок работ. Ещё двух рабочих я собирался отправить на Коашву.

Национальный состав Хибинской партии был очень пёстрым. Кроме русских, украинцев и евреев, были представители других народов. Был финн Юкко Кекконен. Ну это понятно: Финляндия совсем рядом. Был латыш Арвид Акменс. Это тоже неудивительно: Латвия недалеко. Но как попал сюда туркмен Берды Хурдымурдыев и венгр Лайош Ракоши - уму непостижимо. На Коашву я решил отправить туркмена и венгра. Но завхоз Евдокия Ивановна упросила меня оставить Лайоша на базе, чтобы помочь ей на складе. Солидный и представительный вид венгра определил выбор нашей Евдокии Ивановны.

Я решил лететь с отрядом Четвёркина. Во-первых, мне нужно было знать, где будет находиться лагерь Четвёркина, чтобы не искать его в случае необходимости. Во-вторых, я хотел помочь Четвёркину выбрать места для проложения будущих профилей. Два дня я провёл в лагере, а на третий собрался идти в Кировск на свою базу. Отсюда до Кировска километров 35–40 и за день налегке можно без труда одолеть это расстояние. С Четвёркиным мы договорились, что когда он закончит работы, то пришлёт кого-нибудь на базу с сообщением. К этому времени должен закончить свои профиля Аристофель. Геофизики Четин и Смирнов тоже закончат свои наблюдения и переберутся в лагерь Четвёркина.

Рано утром я вышел из лагеря. Сначала мой путь проходил по горам. Рельеф гор здесь довольно спокойный, платообразный, и идти было легко. Скоро я добрался до края плато и спустился в долину ручья. Не было никаких признаков посещения этих мест человеком. Зверей тоже не наблюдалось. Горы слева от меня становились всё круче. Склоны здесь почти отвесные. Вот стремится в небо самая высокая гора Хибин - Кукисвумчор. Хорошо, что я спустился в долину заранее, здесь бы мне пришлось попотеть. Скоро я заметил на берегу ручья остатки костра, а ещё через некоторое время следы автомобильных колёс. Приближалось царство цивилизации. Тропинка вдоль ручья вывела меня к руднику. Отсюда до моей базы оставалось километра два. И эти два километра я с шиком проехал на автобусе.

За время моего отсутствия никаких происшествий на базе не произошло, за исключением того, что благообразный Лайош Ракоши в первый же день нажрался, как скотина, и Евдокия Ивановна отстранила его от работы на складе.

Венгр клялся, что это в первый и последний раз, но оскорблённая в лучших чувствах Евдокия Ивановна была непреклонна. Надо было отправлять провинившегося Лайоша к Ефиму Петровичу на Коашву. Гонять ради него автомашину слишком жирно, и я решил проводить его до участка пешком через перевал. Расстояние до лагеря около 20 километров по горной тропе. Я уже несколько раз ходил на Коашву и хорошо знал дорогу.

Лайош оказался плохим ходоком. Он то и дело просил меня сделать остановку и перекурить. Когда мы добрались до перевала, он дышал как сломанный велосипедный насос и вид у него был несчастный.

- Как можно довести себя до такого состояния? - сказал я, - Ведь ты совсем ещё не старый человек.

- Да, да, я обязательно брошу пить и курить, - ответил Лайош, но в его голосе не чувствовалось никакой уверенности.

После перевала под гору идти было легче, но Лайош едва плёлся, хотя нёс только свой тощий рюкзак, а его спальный мешок тащил я.

Наконец мы добрались до лагеря.

- Ефим Петрович, - сказал я торжественно, - Вот вам новый рабочий, представитель Венгерской Народной Республики Лайош Ракоши. Прошу любить и жаловать.

Фима хмуро посмотрел на новоприбывшего и произнёс:

- Венгрия это хорошо. А нет ли у вас какого-нибудь завалящего негра? Нам бы в самый раз для коллекции.

- Негра нет, а вот Аристофеля можно будет к вам направить, когда он закончит свои профиля.

- Это будет очень кстати, - ответил Фима, - наш топограф Беликов совсем от рук отбился. На днях без разрешения ушёл в Кировск, принёс водки, устроил пьянку в своей палатке, набил морду рабочему Берды Хурдымурдыеву, приставал к вычислителю Галке Соколовой, ходил по лагерю и пел голосом, лишённым всякой приятности, аполитичные тюремные песни.

- Так нужно гнать его, - сказал я, - Он здесь весь коллектив испортит.

- Пока нельзя, - заметил Фима, - Заменить его некем. А в свободное от пьянки время он работает хорошо и рабочие его уважают.

Кроме Фимы и Беликова на Коашве работали операторы Боря Фёдоров с женой Таней, носившей зловещую фамилию Мёрдер (по-английски «убийство»), ещё один оператор, тоже Боря, но Разин, и вычислитель Галя Соколова. Это была очень хорошая и надёжная публика, но объёмы работы были велики и Фиме самому приходилось иногда браться за прибор.

Поговорив с Фимой, я выпил кружку горячего чаю и засобирался в обратный путь. Лайош с удивлением смотрел на меня.

- Вы собираетесь снова преодолеть этот путь? - с оттенком недоверия спросил он, - Я бы ни за что на свете не смог бы добраться до Кировска.

- У меня много работы, - ответил я, - А когда есть цель, любая дорога не покажется трудной. Да и вы, наверное, доползли бы до Кировска хоть на карачках, если бы вас ожидала там бутылка водки.

Лайош в ответ лишь мечтательно вздохнул.

Когда я вернулся на базу, меня опять встретила Евдокия Ивановна. Я давно обратил внимание на то, что меня всегда встречает Евдокия Ивановна, когда я возвращаюсь на базу. Она сказала, что приезжал Савицкий и привёз приказ о моём освобождении от должности начальника партии «за низкую трудовую дисциплину, что выразилось в допущении несчастного случая выразившегося в гибели рабочего Терехова». Меня перевели на должность старшего геофизика, а исполняющим обязанности начальника партии был назначен Фима. Значит, мне нужно опять ехать на Коашву и передавать дела. Похоже, Фима вовсе не обрадовался новому назначению. Оно и понятно: на Коашве жизнь куда спокойнее. Но приказ есть приказ. Поразмыслив, Фима сказал:

- Поработайте пока на Коашве, а потом возвращайтесь в Кировск и займитесь переброской отрядов Четвёркина и Аристофеля на Южные Хибины.

- Хорошо, но для отрядов потребуются наличные деньги, чтобы закупить кое-что из продуктов. Вам придётся сгонять в экспедицию и взять у Квазимодо необходимую сумму.

Работа с прибором однообразна и утомительна. Но я работал с удовольствием. Погода была прекрасная, голова свободна от всяких проблем. Что ещё нужно человеку? Кроме работы с прибором, я проводил вычисления, контролировал операторов, любезничал с вычислителем Галкой Соколовой.

Так прошло недели три, и я выехал на работу в Кировск. Скоро появились и гонцы с Северных Хибин. Это был сам Саня Четвёркин, обросший и похудевший, в сопровождении рабочего. Саня сказал, что геофизики завершают наблюдения и можно заказывать вертолёт для переброски отрядов. С вертолётом проблем не было, и скоро на базе стало шумно от прибывших полевиков. С недельку ребята отдохнули, привели себя в порядок и отправились на Южные Хибины. Отправив отряды, я уже собирался вернуться на Коашву, как вдруг, как всегда неожиданно, приехал Савицкий. Он был немало удивлён, увидев на базе не Фиму, а меня.

- А где Ефим Петрович? - спросил он.

- На Коашве. Там у нас сегодня главное направление работ, - ответил я.

- Сергей Алексеевич, мне нужен грузовик, - сказал Савицкий каким-то равнодушным тоном.

Машина была свободна, но, прости меня Боже, мне так хотелось поиздеваться над этим надутым и надменным человеком.

- Что, опять мебель? - спросил я, - Но ведь вы знаете, Вениамин Борисович, что я теперь машиной не распоряжаюсь. Без разрешения Ефима Петровича я не могу вам её отдать, иначе Ефим Петрович будет ругаться. Была бы у нас рация, связались бы с Коашвой и получили разрешение. Но радиосвязи у нас нет. Вы можете доехать до Коашвы на своём «газике» и поговорить с Ефимом Петровичем. Это всего 3 часа туда и столько же обратно. А без разрешения я никак не могу предоставить вам машину. У нас главное - дисциплина.

Савицкий окинул меня испепеляющим взором, ничего не сказал, сел в свой «газик» и укатил. Надо думать, не на Коашву.

Полевой сезон заканчивали уже по снегу. Здесь снег прежде всего выпадает в горах, а затем на остальной территории. Аристофель и Четвёркин успели управиться до глубокого снега и уже перебрались в Кировск на базу партии. Наконец, закончили мы работы и на Коашве. Фима начал ликвидацию партии, а это всегда сплошная нервотрёпка. Нужно подготовить все документы для увольняющихся рабочих, отчитаться в бухгалтерии, вывезти всё имущество с базы и совершить множество других не менее нудных дел. Я сидел в своей комнате и помогал Евдокии Ивановне составить акты на списание. Прибежала зарёванная Галка Соколова.

- Сергей Алексеевич, помогите, - всхлипывающим голосом сказала она, - Беда у меня. Забыла на Коашве свой медальон - подарок мужа. Мне он очень дорог. Да и муж, если узнает, что я его потеряла, рассердится и обидится. В день отъезда я переодевалась, сняла его и повесила в палатке на гвоздик. А в суете и спешке забыла про него. Просила у Фимы машину съездить на Коашву, а он не даёт. Говорит, дорога плохая, машина может застрять, а сейчас этого никак допускать нельзя. Может, вы его уговорите.

Фиму мне уговорить не удалось. В душе я был с ним согласен: нельзя сейчас рисковать автомашиной. Но и девчонку жалко.

- Ефим Петрович, - предложил я, - Давайте я схожу пешком на Коашву. Надо всё же помочь этой разине.

- Вы с ума сошли, - недовольно сказал Фима, - Перевал уже под снегом, на Коашву сейчас не пробиться.

- Снегу ещё не очень много, дорога мне хорошо знакома, - ответил я, - За день обернусь.

- Идите, если вам так хочется, - сердито сказал Фима, - Но идти одному я запрещаю.

- Попрошу Саню Четвёркина, он не откажет.

Но Саня Четвёркин отказал. Не из-за лени или дурного характера: он был простужен.

- Попроси кого-нибудь из ребят сходить с тобой, - предложил Саня.

- Вряд ли кто-нибудь согласится на такую прогулку. Шофёр Эдик согласился бы, но он совсем не тренирован для пеших переходов. Ладно, пойду один, - решил я, - Только ничего не говори Фиме, а то он лай поднимет.

Утром с рассветом я вышел в путь. Идти решил в резиновых сапогах. Ведь придётся пересекать ручей, а замёрз он или нет - неизвестно. Через посёлок я шёл по хорошей, наезженной дороге. Потом дорога кончилась и началась узенькая тропинка, протоптанная в снегу. Затем кончилась и она. Пришлось пробиваться по целине. Сначала это было нетрудно, снегу было не много. Но ближе к перевалу снежный покров становился толще. Удивительное дело: дорога была мне хорошо знакома, но сейчас при снежном покрове местный ландшафт совершенно преобразился. Я не узнавал местности, хотя твёрдо знал, что иду правильно.

После перевала толщина снежного покрова нисколько не стала меньше, хотя возможно мне это только казалось. Я добрался до ручья. Он ещё не замёрз, только вдоль берегов образовалась тоненькая ледяная корка. Отсюда уже близко. Сейчас по просеке через лес и будет лагерь. Вернее, бывший лагерь. Вид оставленного лагеря вызывает какое-то тоскливое чувство. Совсем недавно здесь кипела жизнь. Раздавались голоса, из печей валил дым. Сейчас - полное безлюдье, как скелеты стоят каркасы палаток, запорошенные снегом. В голову невольно лезут мысли о скоротечности всего земного. Но философствовать не было времени. Я прошёл к каркасу галкиной палатки. Гвоздик на месте, но никакого медальона нет. Я смёл снег с нар, стола, поискал по полу. Ничего нет. Не буду же я проводить поиск по всему лагерю. Где же эта раззява могла посеять свой медальон? Выходит, я зря совершил этот переход? Делать нечего, нужно идти назад.

Идти по снежной целине - занятие малоприятное. То ли дело летом - идёшь широким шагом, каждое движение даётся без труда. Сейчас каждый шаг приходится делать с усилием. Я весь взмок, но ногам в резиновых сапогах было холодно. Я уже пожалел, что не надел кирзовые сапоги. В них было бы теплее. Тут же я сообразил, что в кирзачах бы набрал полные голенища снега. Усталости я не чувствовал, но шёл как бы в полусне. Вот, наконец, дома посёлка и твёрдая дорога. Когда я добрался до своей комнаты, у меня уже не было сил чтобы раздеться. Я скинул только шапку, сел на койку и привалился к стене. Вошёл Саня Четвёркин.

- Ну как? - спросил он, с любопытством глядя на меня.

- Да никак, - грубо ответил я, - Нет там никакого медальона.

- А я это знаю, - сказал Саня, - Сегодня, когда ты уже ушёл, прибегает эта заполошная Галка Соколова. Спрашивает, где ты. Говорю, ушёл на Коашву. Он закричала, что нужно тебя вернуть. Оказывается, в суматохе он положила свой медальон в карман старой куртки, а куртку сунула в рюкзак. Сегодня утром стала перекладывать вещи и нашла этот медальон. А Фима узнал, что ты пошёл один, распсиховался, орал, что тебе нужно забыть свои якутские привычки. Сказал, что напишет на тебя рапорт и отдаст Савицкому. А вот он сам, лёгок на помине, товарищ Савицкий, не к ночи будет сказано.

В окно я увидел, как к дому подрулил «газик» главного инженера. Но не прошло и десяти минут, как он развернулся и на огромной скорости умчался в обратном направлении.

В комнату вошёл Фима.

- Ну что, умаялись, Сергей Алексеевич? - сказал он участливо, - Пошли ко мне, я сварил замечательный фирменный борщ. Тяпнем по маленькой с устатку. Вам это сейчас будет кстати.

- Спасибо, Ефим Петрович, - ответил я, - Скажите честно, вы отдали Савицкому рапорт на меня? И зачем он приезжал?

- Какой рапорт? Нет никакого рапорта, - удивлённо ответил Фима, - Вы уже сами себя наказали, что впустую прогулялись на Коашву. Рапорт я скорее написал бы на Галку Соколову за ложную информацию и паникёрство. А Савицкий приезжал по личному делу. Ему нужна бортовая машина - перевезти большой холодильник и электроплиту.

- И что, вы отдали ему?

- Как бы не так. Ближайшие дни машина будет полностью занята. Надо будет вывезти в Апатиты на склад экспедиции всё полевое снаряжение, сдать в ОРС избытки продуктов и так далее. Ну, пошли, пошли, ребята, борщ стынет.

У истоков Мархи

Романов Н.Н.

Сурен Оганесян и трое его рабочих прибыли к истокам реки Мархи в самом конце марта. Ребята поставили 10-местную палатку и начали работать на участке. Немного позднее к ним присоединились двое геофизиков-операторов. В задачу отряда входило: подготовить участок и провести магнитную съемку для выявления аномалий, связанных с кимберлитовыми трубками.

Сурен был родом из Сочи. Он закончил Новосибирский институт инженеров геодезии и картографии и здесь начинал свой третий полевой сезон. Работу в поле он любил, работал хорошо, но никак не мог привыкнуть к холоду и комарам. Он испытывал невыразимые муки, когда в холодное время года нужно было вылезти из теплого спального мешка и растопить печку в остывшей за ночь палатке. Он вздыхал и ворочался в мешке до последней возможности и, бывало кто-нибудь из его бригады, сжалившись над ним, растапливал печку за него. Комары доводили его до исступления.

- Эти маленькие птички выпьют из меня всю кровь, - жаловался Сурен, изводя литры диметилфталата. Накомарника он не снимал даже в палатке.

Рабочий Зотин был парнишка лет 18. Это был его первый полевой сезон. Ко всему окружающему он относился романтически восторженно. Ему нравилась жизнь в палатке, незамысловатые харчи, всполохи полярного сияния темными ночами. Делать он ничего не умел, и старшие товарищи взяли над ним шефство, помогая осилить хитрую науку рубки просек.

Овсянников был рабочий с большим стажем. В отличие от Зотина, он умел делать все. К Зотину он проникся отеческой любовью и во всем опекал его. Недостатком Овсянникова была его страсть к алкоголю. Временами он убегал в поселок и отсутствовал в отряде 2-3 дня. Потом появлялся и, как зверь, принимался за работу, наверстывая упущенное. Сурену или Зотину иногда приходилось извлекать его из шашлычной, грузить в вездеход или трактор и везти на участок.

Третий рабочий был больше известен под кличкой «Интеллигент». Кличку эту он получил за любовь к чтению. К водке он относился равнодушно, и когда его приглашали съездить в поселок, он часто говорил:

- Нет, я лучше почитаю, поразмышляю, посочиняю.

Что именно он сочинял я не знаю, но раза два видел, как он что-то пишет в полевой записной книжке которую он выпросил у Серена. Было известно, что от него ушла жена и он выплачивает алименты на двух дочерей.

Оператор Данилов только что закончил Ленинградский университет и начинал свой первый полевой сезон в экспедиции. Он носил короткую бородку и усы - такими часто изображают в нашем кино меньшевиков и мушкетеров. Вначале работа у Данилова не очень клеилась, но он был парень упрямый и быстро освоился.

Геофизик Киреев был оператором с большим стажем. Свою работу он знал до мелочей и потому был назначен старшим по участку. Недавно он заочно окончил техникум и теперь иногда подумывал об институте.

К Данилову он сразу почувствовал антипатию. Возможно это было связано с тем, что Данилов превосходил его по уровню знаний. Так или иначе, Киреев посылал Данилова работать самые удаленные части участка.

Быстро летело время. Почти треть площади была закончена. Но каких-либо интересных аномалий не было выявлено. Главный геолог геологической партии Станюкович ежедневно выходил со мной на связь по рации, и интересовался ходом наших работ. Его интерес был понятен: в плане геологической партии было бурение скважин на геофизических аномалиях, а аномалий все еще не было. Наконец терпение Станюковича лопнуло. Он подал радиограмму в Нюрбу руководству экспедиции:

«Прошу обязать начальника геофизической партии Сергеева передать нам 5-6 наиболее перспективных аномалий, так как простаивают буровые станки».

Скоро из Нюрбы пришла радиограмма, которая обязывала меня передать аномалии. Буровые станки, конечно, не должны простаивать, и я снова отправился на участок. На горизонте маячил очередной выговор за неисполнение распоряжений руководства.

На участке я внимательно просмотрел карты, которые строили операторы в поле. У Киреева - по-прежнему ничего интересного. А вот у Данилова на юго-востоке площади наметились две довольно четкие аномалии.

Договорились с Даниловым: он бежит на участок и ставит на аномалиях столбы, а я бегу к Станюковичу и оформляю акт передачи аномалий. Станюкович, конечно, обрадовался - он считал что аномалии появились благодаря его радиограмме.

На аномалии немедленно были отправлены буровые станки. К нашей радости на одной из аномалий через несколько дней был вскрыт кимберлит. Данилов ходил гордый и довольный. На правах первооткрывателя он назвал трубку в честь дочери - Кира. А Киреев злился и кусал локти: ведь он сам послал Данилова на тот кусок площади, а мог бы сам открыть трубку. Был горд и Зотин - ведь на той части площади работал и он.

- А трудно стать геофизиком? - спросил он Киреева.

- В жизни ничего нет легкого, - философски заметил Киреев, - Если ты наметил какую-то цель, то иди к ней и не сворачивай. Когда дойдешь, станет ясно: трудно было или не очень.

Скоро после этого Зотин заболел. С тяжелой простудой и высокой температурой его отвезли в поселковую больницу. Овсянников поехал с ним и ни на минуту не оставлял его, ставил градусник, менял компрессы, ухаживал за ним. Несколько дней Зотин ничего не ел, метался в бреду. Потом дело пошло на поправку, но Овсянников до конца не оставлял своего подопечного.

А в это время отряд навестила представитель экспедиции Агнесса Петровна. Но тут думаю немного остановимся на предыстории этого визита.

Это было время, когда в стране увлекались новой модой - научной организацией труда (НОТ). В воздухе витали идеи американского экономиста Леонтьева и советского - Канторовича. Популяризовались теории сетевого планирования, линейного программирования и массового обслуживания. Не осталась в стороне и экспедиция. Начали с того, что отдел труда и зарплаты (ОТиЗ) был переименован в отдел организации труда и зарплаты (ООТиЗ). И это, конечно, было существенным нововведением. Работникам этого отдела было предписано прочитать минувшей зимой курс лекций по НОТ. Но теория теорией, а что-то нужно было делать на практике, и работники ООТиЗа начали с того, чтобы ближе познакомиться с существующей организацией труда в партиях и отрядах.

Так Агнесса Петровна появилась в наших краях. Конечно, ее больше интересовало положение дел в буровых бригадах, а к нам в партию она заехала по пути.

И вот однажды утром Агнесса Петровна и я подъехали к палатке, где базировался наш отряд. Было 10 часов, но обитатели палатки еще спали. Только Киреев, одетый в телогрейку и розовые китайские кальсоны, сидел на корточках перед печкой, разжигая ее.

- Почему вы все еще спите? - спросила Агнесса Петровна, - уже 10 часов, а вы в 9 должны быть на рабочих местах.

- Мы вчера поздно вернулись с участка, вот и отсыпаемся, - хмуро объяснил Киреев.

- Это ваше личное дело - поздно возвращаться. А начинать работу необходимо вовремя - в 9 часов.

- Агнесса Петровна, - сказал я, - В летнее время они вообще по ночам работают, а днем спят. Ночью светло, прохладнее и комаров меньше.

- Пожалуйста, - ответила Агнесса Петровна, - но это нужно документально оформлять. Иначе это - анархия.

От печки пошло приятное тепло и обитатели палатки зашевелились. Из спального мешка вылез небритый, обросший Сурен.

- А, Сурен! - узнала его Агнесса Петровна, - ну, как у вас дела?

- Очень нормально, - ответил Сурен, - В бригаде двое в больнице, а один работает за троих. Справляется.

- Как же он справляется? - поинтересовалась Агнесса Петровна, - он что, применяет новую технологию, или вы завышаете категорию?

Незаметно для Агнессы Петровны я показал Сурену кулак. Он действительно иногда грешил тем, что актировал рубку просек там, где и леса-то не было.

- Конечно, за троих он не работает, - включился я в разговор, - от силы полторы нормы делает, но работает часов по 10-12.

- А как у вас с выполнением плана? - спросила Агнесса Петровна.

- План выполняем. Даже новую кимберлитовую трубку нашли, - похвастался я, радуясь, что скользкий вопрос миновал.

- Что нашли трубку - молодцы. Но если бы у вас в отряде была нормальная организация труда, то вы нашли бы не одну, а две трубки, - сказала Агнесса Петровна, - нужно добиваться максимума результатов при минимуме затрат. К этому призывают нас партия и правительство.

Сколько раз я убеждался в том, что нельзя без особой необходимости спорить с работниками управления, но опять не сдержался:

- Агнесса Петровна, нельзя добиться максимума результатов при минимуме затрат. Это доказано математиками. Можно получить максимальный результат при определенном, заданном уровне затрат. Иначе задача не решается.

- Как так не решается! - вспылила Агнесса Петровна, - или вы думаете, что у нас в правительстве дураки сидят?

- Агнесса Петровна, я так вовсе не думаю. И обратите внимание: это вы так сказали а не я.

Агнесса Петровна уехала, недовольная состоянием дел с научной организацией труда в нашем отряде.

Через пару дней появились Зотин с Овсянниковым, оба осунувшиеся, но счастливые. Овсянников сразу включился в работу, но Зотину не давал перенапрягаться. Странная метаморфоза произошла с Овсянниковым: после выздоровления Зотина он перестал пить. И теперь на предложение друзей-буровиков съездить в поселок он отвечал отказом.

Съемка на участке, была закончена до весенней распутицы, и отряд был переброшен на другую площадь. Кимберлитовых трубок мы больше на этом участке не нашли.

Я совсем немного рассказал о жизни обычного полевого геофизического отряда. В таких отрядах пересекаются жизненные пути людей, различных по характеру, мировоззрению, культуре. Совместное существование вызывает взаимное влияние людей друг на друга, причем не всегда благотворное. Однако те, с кем приходилось некоторое время делить, пространство и быт, остаются в памяти надолго, если не на всю жизнь. Судьбы наших персонажей сложились следующим образом.

Данилов так и не смог сработаться с Киреевым и перешел в другой отряд. А на следующий год он уволился из экспедиции и уехал к себе в Ленинград, где поступил работать на кафедру геофизики в университет и начал обучать студентов.

На Киреева знакомство с Даниловым определенно подействовало. Он уверился в том что высшее образование ему необходимо, поступил на заочное отделение института, и скоро его закончил.

Сурена перевели в другую партию, где он проработал года три. А потом он уехал в Смоленск, где ему предложили работу геодезиста на каком-то крупном строительстве.

Зотина осенью забрали в армию и след его затерялся.

Судьба Овсянникова сложилась трагично. После полевого сезона он перешел в геологическую партию на горные работы. Проработал около месяца и был убит в общежитии во время шумного застолья, в котором и участия то не принимал.

Интеллигент не стал задерживаться в экспедиции и махнул куда-то в золоторудные районы, не то на Усть-Неру, не то на Колыму. Он планировал еще побывать на Камчатке, а потом закончить странствия и бросить якорь где-нибудь в хорошем месте. Он, конечно, нашел себе хорошее место: ведь он объездил почти всю Россию.